Государственная академическая симфоническая капелла России 6 сентября открыла новый сезон на Новой сцене Большого театра оперой Джузеппе Верди «Арольдо». Музыканты продолжают выступления, несмотря на сложности с репетициями после майского пожара. О выборе репертуара на новый сезон, а также о том, в чем разница между интересным взглядом на классическое произведение и эпатажем, рассказал главный дирижер и художественный руководитель ГАСК России Валерий Полянский.
— Валерий Кузьмич, «Арольдо» — не самая известная опера Верди и не самый очевидный выбор для открытия сезона. Почему именно она?
— Это уже 17-я опера Верди, которую мы исполняем. Получается, преемственность. Почему именно «Арольдо»? Потому что у этой оперы какая-то непонятная судьба: это редко исполняемое сочинение, в России она до этого не исполнялась никогда. Больше известна ее первая редакция — «Стиффелио». Вторая редакция была сделана Верди специально в силу всевозможных политических событий той эпохи, он многое присочинил нового и интересного. Да, могут возникнуть вопросы к сюжету — у Верди далеко не во всех операх идеальная сюжетная линия. Но музыка сама по себе и то, как выстроены музыкально характеры и образы, — просто гениальны. Поскольку известнейшие оперы Верди мы уже почти все исполнили, я решил посмотреть эту партитуру, и музыка мне очень понравилась.
Это средний период Верди — в этой опере звучат интонации и «Отелло», и «Риголетто», и «Травиаты», и «Трубадура».
Чувствуется, что это именно Верди. Он потрясающий итальянский мелодист, характеры и эмоции у него романтические, немного гипертрофированные. Меня это очень привлекло.
— Открытие сезона в Большом театре можно назвать традицией?
— Уже 14-й сезон мы открываем на Новой сцене Большого театра. Заявка была сделана давно, но дирекция театра долго думала, давать площадку или нет, и мы уже решили, что ничего не получится. Планировали открыть сезон 13 сентября в «Зарядье» сложной программой из Четвертой симфонии [Дмитрия] Шостаковича и Первого виолончельного концерта [Альфреда] Шнитке с Александром Князевым. И вдруг где-то в середине июля генеральный директор подписал нам 6-е число в Большом театре. Мы вызвали людей на день раньше, солистов — еще раньше, позанимались, подготовились.
— Насколько я знаю, премьера «Арольдо» во времена Верди была не самой удачной.
— Если начинать вспоминать, то очень многие композиторы прошли через эти жернова: на премьере — провал, а потом оказывается, что это шедевр.
Возьмите Первую симфонию [Сергея] Рахманинова — она с треском провалилась в Петербургской филармонии, а оказалась одной из лучших его симфоний.
И в ней Рахманинов предсказал все те катаклизмы, которые произошли в мире в XX веке. Или возьмите Четвертую симфонию Шостаковича, которую мы будем играть. Когда должна была состояться премьера, вышла статья об опере «Леди Макбет Мценского уезда», которая называлась «Сумбур вместо музыки». Дмитрий Дмитриевич пришел на генеральную репетицию, собрал ноты — уже вечером должен был быть концерт — и сказал, что еще не время.
Только спустя 20—30 лет ее решился исполнить Кирилл Петрович Кондрашин. Если внимательно вслушаться, в ней есть все, что творилось тогда в России: революция, неразбериха, юмор, трагизм, русский характер. Настолько это гениальное и трудное сочинение, что иногда становится страшно, а иногда — наоборот. Какое счастье, что мы можем играть и слышать такую музыку. То же самое и с «Арольдо».
— Вы исполняете оперу в концертном варианте. Некоторые считают, что это упрощает восприятие музыки, потому что не нужно отвлекаться на действие на сцене. Артистам такое исполнение упрощает задачу или все-таки усложняет?
— Мне повезло работать с замечательными оперными режиссерами. Когда режиссер относится к авторской партитуре трепетно, не выпячивает свое «я», а пытается прочитать и найти то, что заложено в музыке и у автора, — это одно. А когда режиссер работает по принципу «лишь бы не быть похожим на других» — это совсем другое, и тогда лучше концертное исполнение.
Концертное исполнение сложно тем, что, скажем, в опере, в спектакле на образ работают свет, декорации, костюмы, движение — а здесь все, что заложено в музыке, ты должен показать голосом.
Один раз мы играли «Войну и мир» [Сергея] Прокофьева прямо на улице — в Торжке, по дороге из Москвы в Петербург. Там был только подиум, сидел оркестр и артисты в костюмах. То есть, можно было понять, вот француз, а вот русский. Кроме костюмов, ничего не было, просто стояли и пели. Я очень боялся, поймут ли зрители, и потом расспросил одного из гостей, который к музыке никакого отношения не имел. Он сказал, что больше ничего и не надо. Все зависит во многом от того, как донести и как исполнить.
— В этом сезоне исполнится 55 лет хору Государственной академической симфонической капеллы России. Планируется ли какая-то особая праздничная программа?
— Я бы сказал так: это не юбилей, а 55 лет борьбы за выживание — интересной борьбы. Я счастлив тем, что имею на сегодняшний день. Я счастлив тем, что мы исполнили.
В этом сезоне у нас будет исполнено несколько замечательных, удивительных шедевров вокально-симфонической музыки: Восьмая симфония Малера, «Немецкий реквием» Брамса, Реквием Верди, Месса Шуберта.
Я уже не говорю про акапельные сочинения. Это «Всенощное бдение» и Литургия Рахманинова, и Литургия Чайковского, и концерты Бортнянского.
На концерте в начале декабря в первом отделении мы, скорее всего, исполним акапельные сочинения: прозвучат сочинения Бортнянского, Рахманинова, Брукнера, Брамса, а во втором — хор споет вместе с оркестром и нашим солистом кантату «Весна» Рахманинова. Раннее сочинение, светлое, о любви, о жизни, во всем удивительно чистое сочинение. Потом сыграем «Симфонические танцы» Рахманинова. Если позволят ситуация и время, будет маленький сюрприз на окончание.
В этом году еще на Новый год будут «Черевички» Чайковского в «Зарядье». Я очень благодарен руководству «Зарядья», они очень трепетно относятся к русской музыке. В конце сезона еще совершенно внезапно появилась «Леди Макбет Мценского уезда». Мы уже готовимся к этой совершенно изумительной и очень трудной опере.
— Некоторые коллективы стараются привлечь аудиторию эпатажными постановками и концертами. Это допустимые методы или перебор?
— Это происходит, на мой взгляд, от скудости мысли и отсутствия таланта. Музыка, которую подарили и дарят до сих пор нам композиторы — русские и зарубежные, — не нуждается в эпатаже. Она нуждается в правильном, интересном воплощении.
— А где граница между интересным взглядом на произведение и эпатажем?
— Я пока еще преподаю в консерватории, и первое, чему пытаюсь научить студентов, — чего нельзя делать с той или иной партитурой. Вот это надо смотреть, а уже потом начинать искать — не «я», а партитуру, себя искать в музыке. Самое интересное: чем больше возвращаешься к сочинению через какой-то период, тем больше находишь в нем интересного. Потому что мы меняемся, время меняется, но музыка-то остается, и она начинает по-другому влиять. И сейчас смотришь на сочинения, которые были написаны много лет назад, — насколько же они современные! Кровь-то все равно у всех красного цвета.
Сейчас иногда приходят новости, что отменяют русскую культуру. Как можно жить без Чехова, Достоевского, без русской живописи, без Мусоргского, Чайковского, Римского-Корсакова?
Но будем и дальше говорить: нельзя и без Верди, например. Это ведь не достояние немецкого, австрийского или русского народа — это общечеловеческие ценности.
— В мае в здании, где репетировал хор, произошел пожар. Где сейчас репетируете?
— Оркестр как репетировал, так и репетирует на «Мосфильме» — министерство культуры выделило дополнительные средства, чтобы мы могли продлить время и репетировать иногда там же хором, хотя это достаточно дорогое удовольствие. Мы просмотрели массу зданий, которые могли бы приютить хор, администрацию, библиотеку, инструменты, — но пока ничего не подошло: либо очень дорого, либо далеко, либо в ужасном состоянии.
Сейчас нас приютил Рахманиновский музей. Хор репетирует днем, когда там есть свободное время, а по вечерам — с солистами. Потому что, скажем, на «Мосфильме» с солистами репетировать нельзя. Там такие помещения, что, если мы начинаем петь, со всех этажей прибегают люди, которые арендуют помещения, и говорят, что не могут работать.
Мы не отменили ни одного концерта. Спасибо министерству, как могут — помогают. Но это такое нервное состояние все время, потому что сегодня расписание одно, завтра — другое, послезавтра — третье. Это не идет на пользу ни людям, ни творчеству.
Я никогда не думал, что эти юбилеи будут отмечаться в такой сложной ситуации.
— Если бы была возможность получить какие-то новые меры господдержки, чего бы они касались?
— Когда-то у меня была мечта иметь свой концертный зал — я двадцать лет реставрировал церковь Троицы в Кожевниках, купил и восстановил два органа, думал разместить там небольшой зал для хора и оркестра. Но ситуация изменилась, и в итоге мы оказались, по сути, на улице — сейчас я об этом уже не мечтаю.
Единственная сложность в том, что нам приходится постоянно идти на компромисс и договариваться с организациями, которые владеют залами, — а большинство из них волнует только заработок. Иногда сталкиваешься с совершенно парадоксальными вещами, когда люди начинают утверждать, что это неинтересно и никому не нужно, даже не зная этой музыки, не зная этих авторов, даже фамилии неправильно произносят.